litceyvib.ru 1 2 ... 12 13

Владимир Расин.


«Путь из ниндзя».

роман.


Остросюжетный проект в жанре криминального триллера.


«Путь из ниндзя».

Роман в двух частях.

Часть І – «Alter ego».

Часть ІІ – «Момент истины».


Действие романа охватывает

период 1945 – 1995 гг. и

основывается на реальных

событиях.


Эпохи, события, судьбы… и странное, причудливое их переплетение – в вечном движении единого общего Пути!..

Александр Мелвилл.

«Зов».


Часть І - «Alter ego».

План. Краткое содержание.


Накамура Хаттори, последний потомок некогда могущественного древнего клана ниндзя – воинов-невидимок, последний дэн сэнто, наследник окутанного мистической тайной, полулегендарного уже Дома Хаттори – восемнадцатилетним пареньком попадающий, в самом конце войны, в Россию – в составе ночного десанта, сброшенного самолетами уже агонизирующей Японии над советским Дальневосточьем.

Десант, еще в небе уничтоженный спецбатальонами НКВД, срочно поднятыми и переброшенными к месту высадки из Владивостока.

Накамура – единственный уцелевший из десанта, приземлившийся и уползающий, под покровом темноты, в спасительные заросли – волоча за собой парашют и простреленную навылет ногу.

Машка Звягинцева, семнадцатилетняя местная девчонка, отправившаяся, утром следующего дня, в лес за грибами и ягодами – подспорьем к скудному военному столу – и наткнувшаяся на впавшего в беспамятство раненого японца.

Накамура – доставленный Машкой, в виде личного военнопленного, на волокушах к себе домой и спрятанный ею пока на сеновале – подальше от глаз отца и недремлющего НКВД.

Тайком выхаживающая своего пленного японца Машка.

Любовь – странная и непрошенная, возникающая вскоре между русской девушкой и японским парнишкой-солдатом.


Пленение – окончившееся тем, что добровольно явившийся, после выздоровления, с повинной в органы госбезопасности Накамура был великодушно прощен и предоставлен, по причине недавней капитуляции Японии, отправляться себе на все четыре стороны.

Накамура, однако, отказывается от депортации на родину – у них с Машкой уже готовится появиться ребенок…

Накамура – обращающийся в соответствующие органы с просьбой остаться в России.

Удовлетворенная просьба Накамуры.

Скромная свадьба Накамуры и Машки.

Накамура, начинающий обживаться в поселке – устраивающийся работать кузнецом в совхозную кузницу и приобретающий вскоре уважение всего поселка – как примерный муж и заботливый отец, справедливый и отзывчивый односельчанин и – редкостью для российской среды обитания – человек характера трезвого и к спиртному равнодушного почти совершенно.

Вошедшая в спокойное и, казалось, незыблемое русло жизнь Накамуры – пришедшаяся по душе работа, удавшаяся личная и общественная жизнь и – очередным счастливым этапом-событием – рождение Соньки, Соньки-сакуры – как ласково прозвал дочь любящий ее до беспамятства Накамура.

Ушедшая вглубь сокровенная сущность Накамуры – сущность совершенного воина, воина на Пути, последнего хранителя древнего Знания Дома Хаттори – сущность, растворившаяся, казалось, уже безвозвратно в бездонных глубинах его подсознания…

Годы – все летящие и летящие сквозь него незаметно.

Сонька-сакура – так же незаметно вырастающая в нескладного ершистого подростка, а затем – в улыбчивую прелестную девушку.

Замужество Соньки – принесшее Накамуре внука, крохотного пищащего Славку.

Тихое счастье Накамуры – внезапно оборвавшееся так страшно и безвозвратно…

Отправившиеся как-то за ягодами в лес, оставив маленького Славку на попечение деда и бабушки, Сонька и ее юный муж.

Обеспокоенный их затянувшимся отсутствием Накамура – отправляющийся на поиски…


Кошмарная картина, представшая перед ним – мертвые растерзанные тела зятя и дочери, убитых бегущими из лагеря матерыми рецидивистами-уголовниками…


… Он увидел их сразу… и как-то внезапно – Соньку и Кешку, лежащих ничком на траве, почти рядом друг с другом… остановился на миг в недоумении… и так же внезапно все п о н я л.

Он прикрыл на мгновенье глаза… миг спустя вновь открыл их… и пошел прямо к ним – уже зная, к а к и м и он их сейчас встретит…

К дочери он подошел, сцепив зубы, первой… бережно перевернул бездыханное, уже остывающее тело… заглянул в широко распахнутые болью и ужасом глаза… и надолго задержал взгляд.

Ни один мускул не дрогнул на бесстрастном, как обычно, лице Накамуры… он смотрел, просто с м о т р е л – в мертвые глаза его дочери – подсознанием – словно напитывая его виденным… и предоставляя ему действовать дальше…

Протянув ладонь, он положил ее на холодные веки девушки… повел ладонь вниз… чуть помедлил, убрал. Глаза уже не открылись…

Накамура бесшумно поднялся… и продолжил осмотр.

Их долго насиловали и избивали, перед тем, как убить – обоих, это Накамура понял сразу же. Муж, видно, пытался отбиваться – но что он мог сделать, юный парнишка – против трех зрелых, поднаторевших в убийствах мужчин?.. И все же не убежал, – с горьким удовлетворением подумал вдруг Накамура. – Не побежал… а защищал свою Соньку, заранее уже зная, чем все кончится. И насиловали его уже мертвого – это тоже отметил Накамура… просто, не по потребности, а лишь вымещая злобу… перед тем, как перейти с насилием уже к Соньке – которую убили уже п о с л е…

Накамура бросил взгляд по сторонам… увидел средних размеров деревце… быстро вытащил прихваченную веревку, забросил ее, зацепив, за одну из ветвей, с усилием подтянул, обмотал конец веревки вокруг торчащего у ног пня.

Перенес к наклоненной ветке тела зятя и дочери, соединил их, связав вместе – противоположным концом той же веревки – лицом к лицу, вдоль всей линии тел, пристроил, приподняв, на ветку… и начал медленно послаблять веревку. Ветка, разгибаясь и поднимаясь, плавно уходила вверх, унося на себе свой страшный и скорбный груз, недоступный теперь ни зверью, ни тем, кто идет уже по нему, этому следу… Свернув остающийся конец веревки в кольцо, он забросил его на ту же ветку… отойдя, придирчиво все оглядел. Следов не осталось – и груз, и веревку надежно укрыла листва…


Накамура вытащил из кармана несколько смятых папирос… быстро осмотревшись, сорвал кустик какой-то, одному ему известной травы, отделил от него несколько венчиков. Разложив на траве носовой платок, растер соцветья в пыльцу и тщательно перемешал с выбитым из папирос табаком. Собрав в горсть образовавшуюся смесь, он разбросал ее вокруг дерева. Теперь собаки идущих по следу групп поимки ничего здесь не обнаружат и, свернув, помчатся в сторону – по навязываемому сейчас им пути, уводя преследователей от пути, которым пошли убийцы. И которым сейчас пойдет он сам, Накамура…


Настигнутые убийцы.

Страшная месть Накамуры, вершащего над убийцами кошмарный и праведный суд…


… Он двигался все тем же странным скользящим шагом – почти приникнув к земле, полузакрыв глаза… и все же ощущая происходящее вокруг него. Двигательные центры перемещали тело автоматически, ведомые подсознательными импульсами, сознание вновь было отключено, бодрствовала лишь какая-то крохотная часть его – нацеленная на удержание следа – следа, источающего зловоние немытого тела и металла…

В какой-то момент подсознание мягко остановило движение, заставляя тело припасть к земле и вжаться в нее. Накамура, ощутив импульс-толчок в сознание, очнулся – приходя в себя и широко распахивая глаза.

В десятке шагов от него, на поляне, вокруг небольшого костра сидело несколько мужчин. Обоняния Накамуры вновь резко и тошнотворно коснулся запах следа, которым он шел – сгустком, квинтэссенцией его…

Они, – понял Накамура.

Они, – отчетливо и бесстрастно подтвердило ему подсознание.

О н и…

Какой-то миг Накамура рассматривал их – убийц его дочери… словно впечатывая ненавистные облики внутрь себя – выжигаемым отпечатком.

Их было трое.

Двое сидело вокруг костерка, благодушно и изредка перебрасываясь короткими отрывистыми фразами, а третий, согнувшись над едва видимым пламенем, поджаривал на самодельном вертеле зайца – вытащенного по пути, скорее всего, из чьей-то ловушки, – предположил Накамура… всмотрелся. Догадка оказалась правильной – капкан, с коротким обрывком цепи, лежал рядом с костерком – захваченный, очевидно, и как оружие…


Накамура усмехнулся… неторопливо поднялся. И направился к костерку. Более он не таился – надобности уже не было…

Они увидели друг друга одновременно – беглецы-убийцы и Накамура, остановившийся в двух-трех шагах от костра.

Их внезапный переполох так же быстро и улегся – при виде одинокой безоружной фигуры Накамуры.

Один из них, очевидно, главарь, с облегчением и насмешкой оглядел тщедушную фигурку, застывшую перед ними и немигающе глядящую перед собой раскосыми прищуренными глазами.

– Должно быть, удэгеец или нанаец, – предположил он. – Тут этой рвани много обитает. Эй, ты, обезьяна! – повысил он голос. – По-русски понимаешь? До станции еще далеко?..

Накамура все так же молчал – неподвижно стоя и глядя на них. И г о т о в я с ь…

– Он, часом, не глухонемой? – предположил один из бандитов. – Слышь, Вавила?..

– Сейчас проверим, – хохотнул главарь… пошарил ладонью в траве. И вдруг резко выдернул руку. В лицо Накамуре летел разжатый капкан… подобно какой-то хищной рыбе – с широко разведенными створками-челюстями, усеянными острыми зубцами и извивающейся сзади цепью-хвостом. Накамура не шелохнулся. Капкан пролетел в каких-нибудь нескольких сантиметрах от виска, тяжело упал сзади в траву.

Бандиты недоуменно переглянулись… недоуменно и встревоженно.

– Не боится… и не уходит, – один из беглецов, коренасто-поджарый, одноглазый, вопросительно посмотрел на главаря. – Не уходит. И чего ему надо?.. Как думаешь, Хряк?..

– Я почем знаю, – прохрипел главарь. – Я хоть и Хряк, а по-нанайски не хрюкаю... Хочешь, спроси его ты, Кривой. Эй, Вавила, что там с зайцем – скоро поспеет?.. Шамаем и уходим – времени рассиживаться нет…

Одноглазый злобно смотрел на пришельца.

– Эй, нанаец… тебе чего надо-то?..

Накамура шагнул вперед. Они, переглядываясь, не пошевелились… еще не понимая…

Они так и не поняли, что же произошло… и как именно это произошло – ощутив себя вдруг беспомощно распростертыми на траве… тела их словно сковала судорога, оцепеневшие конечности отказывались повиноваться. Глаза лежащих бандитов с ужасом глядели на Накамуру. Накамура опустился на корточки рядом с первым из них – с раскинутыми широко в стороны ногами в грубых стоптанных башмаках. Пальцы Накамуры коснулись стопы – у основания… легкий, неуловимый щелчок – и ступня, хрустнув перебитой костью, бессильно и нелепо повисла на сухожилиях. Миг спустя раздался новый щелчок – и вторая ступня повисла точно так же. Накамура поднялся… подошел к следующему. Глаза беглецов со всевозрастающим, уже каким-то животным ужасом наблюдали за происходящим. Убийцы сами, они не боялись смерти, в том или иной обличье сопровождавшей по жизни каждого из них – смерти, глядящей на них то из дула автомата часового на вышке, то из ножа такого же собрата-уголовника… смерть, смерть, смерть – они не боялись ее, почти слившись, свыкнувшись уже с ней. Но сейчас готовилось нечто неизмеримо более страшное, чем обычная смерть – деловито и неотвратимо – они вдруг поняли это… и содрогнулись.


Перебив ступни последнему, Накамура поднялся. Он не был ни жесток, ни кровожаден – просто з д е с ь, уже помимо него, властно действовала воля его подсознания – недремлющего и бессменного куратора воина на Пути – по внедренному, впечатанному в него едва ли не с мига рождения железному постулату: «За подобное воздавать только подобным»… И, перебивая бандитам ноги, он вовсе не калечил их, нет – он лишь уравнивал положения, просто уравнивал положения – низводя их до уровня беззащитных юных девушки и паренька…

Накамура расстегнул куртку… достал еще одну веревку – тонкую и очень длинную, засунутую за пояс… две эти веревки – вот и все, что он сумел, не вызывая пока смутных предчувствий жены, захватить из дома… сложив эту вторую веревку втрое, разрезал ее – на три равных отрезка, длиной едва ли не по десять метров каждый. Завязав на концах этих отрезков петли, он вновь направился к лежащим. Накинув петли им на шеи, он затянул эти петли потуже… и все же достаточно свободно для того, чтобы дышать. Дышать – и воспринимать. И, зажав свободные концы отрезков в кулаке, пошел к возвышающемуся в центре поляны огромному дереву. Убийцы, властно влекомые железной рукой, послушно ползли на перебитых конечностях следом – словно стая изловленных и ведомых на расправу бешеных псов…

К бандитам постепенно возвращался дар речи… или это Накамура возвращал его им – поступательно действуя по все той же кошмарной, вводимой сейчас им в действие с х е м е ?..

– Ты чего задумал-то, сука? – с ненавистью и ужасом прохрипел их главарь. – Убить?.. Так убивай, не томи душу – сразу…

С таким же успехом можно было взывать к мертвецу… да он и был им сейчас, мертвецом – Накамура… сознание, отпускаемое, вновь отплывало куда-то… к чему оно? Холодные и неумолимые программы подсознания сделают все и сами – в том числе и то, на что бодрствовавшее бы его сознание никогда не отдало бы приказ, содрогнувшись от ужаса и отвращения. Ж и в о м у ему это было бы не под силу – лишь мертвому…


У б и т ь ?..

Накамура, уже отсутствующе, усмехнулся – наивности предположения.

Предстояла не смерть, а воздаяние – «подобным за подобное» – в котором смерть была лишь последней, завершающей точкой – желанной и благословенной…

Он отошел – от привязанных к стволу дерева на длинных ошейниках-поводках бандитов. И, подняв лицо к небу, завыл – тоскливо и исступленно…

– Тронулся он, что ли? – превозмогая невыносимую боль в перебитых конечностях, простонал один из бандитов… вопрос так и остался без ответа – остальные лежали, уткнув лица в траву… – Ты тронулся, гад… гад… гад? – отчаянно закричал он Накамуре… его полубезумный взгляд, мутнеющий от ужаса и боли, вновь уткнулся в холодный, безжизненный взгляд мертвеца. – Ты… тронулся? – прошептал он, холодея – от какого-то страшного предчувствия, теряясь взглядом в пустых впадинах глазниц, слепо глядящих на него с черепа со сползающей кожей, голого черепа – хохочущего ему прямо в лицо неподвижно застывшим оскалом.

Начинался второй акт – разворачивающейся жуткой, кошмарной, неестественно неправдоподобной, леденящей кровь трагедии…

– Сейчас они придут, – ответ Накамуры в точности повторил его взгляд – такой же безжизненный и неумолимый.

– Кто… придет?

О н и. Такие же, как вы…

Взгляд убийцы судорожно зарыскал по окоему поляны… оцепенел вдруг – уткнувшись в нечто. Из полуразомкнутых губ вырвался стон – нового ужаса и отчаяния…

Накамура молчал.

Он и не оборачиваясь знал, что там, за его спиной, увидел убийца.

Волки… там стояли волки – привлеченные, призванные его воем.

Три огромных самца – со вздыбленной холкой и стекающей с мощных желтых клыков пеной.

Накамура снова завыл… э т о т вой его уже не походил на прежний – в нем бушевали призывная нега и сладострастие, в этом новом, несущемся над поляной вое…

Волки неспешно шли к сжавшимся у дерева людям – разделяясь…


Передний волк подошел к главарю… осторожно коснулся его плеча массивной лапой… бандит рванулся и на четвереньках побежал вокруг дерева – на удерживающей его веревке-петле.

В два прыжка волк догнал его, впился зубами в одежду, раздирая ее на клочья, перевернул на живот, упирая сзади лапы в плечи и вжимаясь в обнаженное тело…

Миг затишья… жуткого преддверия ожидания… ожидания чего-то дикого, кошмарного, противоестественного. Затишья – взорвавшегося вдруг страшным, нечеловеческим криком истязаемой плоти – вдавив в плечи мощные когтистые лапы, волк насиловал извивающееся, вздрагивающее под ним обнаженное трепещущее тело…

К крику первого несчастного тотчас же присоединились такие же отчаянные, изнемогающие от невыразимой, нестерпимой боли крики двух остальных, яростно насилуемых волками – каждый


следующая страница >>