litceyvib.ru 1



О.В.Горбачев

Организованная миграция из села Центрального Нечерноземья во второй половине 1940-х — 1960-е гг.


Вопросы истории.2003. №2.


Хотя основным процессом, определившим неудовлетворительное демографическое состояние советской деревни, принято считать стихийную миграцию сельских жителей в города, заметную роль сыграли и организованные перемещения. Советская политика перераспределения рабочей силы, с одной стороны, была направлена на обеспечение растущей промышленности трудовыми ресурсами, с другой — исходила из экономической и политической необходимости заселения окраин, развивая сложившуюся в досоветское время традицию.

Тема организованной миграции населения в советское время не является новой в литературе, хотя существующие работы не очень многочисленны1. Однако следует заметить, что исчерпывающего освещения это явление не получило. С одной стороны, очевиден более пристальный интерес исследователей к довоенным перемещениям рабочей силы, что вполне естественно, если принять во внимание масштабы экономической перестройки в СССР в эпоху первых пятилеток. С другой — содержание работ, охватывающих более поздний период, как правило, ограничивалось анализом отдельных сторон процесса (в соответствии с поставленными авторами задачами) и потому оставляет простор для дальнейших изысканий.

По нашему мнению, существующие здесь сегодня проблемы таковы: 1) отсутствует общее понимание эволюции системы организованного перераспределения рабочей силы в послевоенное время; 2) нуждается в уточнении динамика изменения соотношения между стихийными и организованными миграциями; 3) при том, что имеется подробное исследование, анализирующее состояние процесса переселения с точки зрения принимающей стороны (см. монографию Л.В.Зандановой), ситуация в местах выхода переселенцев, процесс их отбора и т.д. не получили адекватного освещения; 4) до сих пор почти не уделялось внимания региональной специфике организованных перемещений.


В настоящей статье предпринята попытка ответить на некоторые из поставленных вопросов. Поскольку сельское население Центрального Нечерноземья в течение долгого времени выступало в качестве одного из основных источников рабочей силы для городских предприятий и отдаленных сельскохозяйственных территорий, выбор его в качестве объекта исследования вполне закономерен. Речь будет идти о сельскохозяйственном переселении и организованном наборе рабочих; таким образом, мы ограничиваемся формами организованного перераспределения рабочей силы, оставляя без внимания сферу принудительных миграций как требующую отдельного рассмотрения2.

Толчком для создания советской системы организованного переселения послужило отмеченное в середине 1920-х гг. большое количество желающих переехать из центральных губерний за Урал. Побудительными причинами выступали идеологическое давление на деревню, осознание невозможности сохранения прежнего уклада в сочетании с проблемой малоземелья. В 1924 г. по стране заявок на переезд было 163 тыс., а в 1926 г. — 500 тыс. С 1925 г. в системе Наркомзема начала действовать программа организованного переселения. В ее рамках только за 1925–1929 гг. в Сибирь (обычное направление тогдашних переселений) переехало около 910 тыс. чел. При этом на долю Центрального района приходилось около 10% от этого количества3. С учетом того, что на территории района строилось огромное количество новых промышленных предприятий, привлекавших рабочие руки, эта цифра вряд ли могла быть большей. Последующее переселение, достаточно массовое, проводилось в рамках начавшейся коллективизации. При этом обозначившиеся ранее тенденции, касающиеся численности, районов выхода и вселения переселенцев, в основном сохранялись.

После Великой Отечественной войны содержание процесса несколько изменилось. По-прежнему многие территории востока РСФСР оставались главным направлением выхода для переселенцев. Вместе с тем положение Центрального района как региона-донора существенно ухудшилось. Еще к концу 30-х гг. было ликвидировано аграрное перенаселение. К последствиям массовых миграций из села в довоенные годы добавились серьезные военные потери. Тем не менее, это не повлекло за собой изменение государственной политики в отношении территорий, традиционно поставлявших переселенцев. Давала себя знать инерция подходов. И поэтому, хотя Центральное Нечерноземье интенсивно теряло собственное сельское население в результате стихийной миграции, многие области Центра (а сразу после войны — большинство) слали своих жителей на восток.


В послевоенной переселенческой политике появился новый фактор. Помимо очевидной экономической целесообразности заселения районов нового освоения, легко вписывавшейся в планы послевоенных пятилеток, в концепции переселения присутствовал политический акцент, усилившийся после войны. Речь шла о заселении русскими территорий, прежде занимаемых другими народами. Концентрированно суть этой политики была выражена в названии одного из постановлений Совета Министров СССР: «О репатриации из Сахалинской области японских военнопленных и интернированных гражданских лиц и о переселении колхозников и другого сельского и городского населения в Сахалинскую область для работы в промышленности и на транспорте» (№3014 от 28 августа 1947 г.)4. Помимо Сахалинской, ставилась задача замены переселенцами местных жителей в Карелии (тогда входившей в Ленинградскую область), Калининградской и Саратовской областях (в последней до войны, как известно, существовала республика немцев Поволжья). Кроме того, в 1946 г. завершалась ранее начатая программа подобных мероприятий в отношении Крымской и Грозненской областей.

Территории Центральной России рассматривались в качестве основного источника ресурсов для переселения. Проблема решалась следующим образом. Планируемое число переселяемых семей распределялось примерно равными долями среди областей, имевших репутацию малоземельных. При этом в Нечерноземном Центре несколько большее количество семей предлагалось переселить западным и юго-западным областям, как имеющим аграрную специализацию, а следовательно, по мнению переселенческих органов, более существенные излишки рабочей силы. Практика равного распределения заданий между областями как нельзя лучше иллюстрировала инерционность переселенческой политики. Смоленская область на протяжении ряда послевоенных лет продолжала быть втянутой в обязательства по переселению, между тем аграрное перенаселение здесь было ликвидировано уже к середине 30-х гг.5


Представление о масштабах переселений дают следующие данные. Например, по плану на 1947 г. в Сахалинскую область необходимо было отправить 22500 семей переселенцев. При этом по тысяче семей требовалось направить из большинства областей Центра6. А всего за первое послевоенное пятилетие из Центрального Нечерноземья было переселено 156 тыс. колхозных семей, из них 80% — организованно, а остальные самодеятельно7. В некоторые области выхода был организован встречных поток переселенцев. В Центральном экономическом районе эта практика проводилась в отношении Калининской и Ярославской областей. Так, по плану 1947 г., из 1117 семей ингерманландцев, переселенных из Калинградской области, 658 приняла сельская местность Калининской, а 107 — Ярославской области8.

Переселения второй половины 40-х гг. носили на себе следы аврального подхода, что было рецидивом военного времени. Впоследствии возобладало более трезвое отношение к практике организованных переездов. По-видимому, экономические соображения постепенно стали перевешивать значение политических факторов. Из числа поставщиков населения были исключены области с неудовлетворительным балансом трудовых ресурсов, в том числе Смоленская.

Задача отбора возлагалась на переселенческие отделы при облисполкомах, реорганизованные в 1945 гг. из отделов по хозяйственному устройству эвакуированного населения9. При отборе семей в районы, прежние жители которых интернировались, приоритет отдавался селянам. Так, при переселении в Сахалинскую область в 1946 г. в Брянске распорядились послать 110 семей из города и 890 из села10. Впоследствии переселялось исключительно сельское население. В инструкциях по организации оргнабора и переселения находила отражение ставка на лучшие сельские кадры. Необходимой признавалась вербовка «демобилизованных и лучших колхозников»11. В отчетах обычно присутствовали цифры количества привлеченных специалистов; в подходе к сельскохозяйственному переселению определяющим был принцип отбора семей, имевших не менее двух трудоспособных членов12. Таким образом, структура трудовых ресурсов в местах выхода ухудшалась.


Льготы, предлагавшиеся переселенцам, по теперешним меркам выглядят весьма скромными. Однако, в послевоенных условиях они действительно играли роль стимулирующего фактора при принятии решения о переезде в другую часть страны. В местах вселения приехавшим по государственным ценам за наличный расчет продавалось продовольственное зерно по 1,5 ц на главу семьи и 0,5 ц на члена семьи; выдавалось денежное пособие 1000 руб. на главу и по 300 руб. на члена семьи; прибывшим бесплатно передавался жилой дом с приусадебным участком от 0,25 до 0,6 га, а на Карельском перешейке — от 0,6 до 1 га; каждой семье в местах вселения полагалось одно пальто, 30 м хлопчатобумажных тканей, 10 л керосина, 10 кг соли, 40 коробок спичек, а каждому члену семьи —
одна пара обуви, один головной убор (платок или шапка), две пары носков или чулок, две катушки ниток, 2 кг хозяйственного мыла; во время переезда бесплатно выдавался сухой паек на 10–15 суток и один раз в сутки платный горячий обед из двух блюд13.

Довольно часто организация переселения оставляла желать лучшего, что не могло не влиять на количество желавших переселиться. Из отчетов переселенческого управления за 1947 г. узнаем, что переселенцы из Костромской в Калининградскую область в течение четырех суток ожидали подачи вагонов, а
500 человек, переселявшихся из Калужской области, шесть суток находились на станции Козельск под открытым небом, что привело к массовым заболеваниям детей14. В Масловском и Некоузском районах Ярославской области переселенцам продавали продукты по завышенным ценам. Многим из них приходилось платить за ночлег личные деньги15. Переселенцам из Судоготского района Владимирской области вместо печеного хлеба выдавали муку, людей размещали в вагонах очень скученно16.

Другим препятствием к переселению было нежелание местных властей отпускать работников из своей области. В 1947 г. против переселения возражали руководители Владимирской, Калининской, Ярославской областей, обосновывая свое несогласие недостатком рабочей силы в колхозах17. Эти возражения обычно не принимались во внимание как в силу представлений об излишке рабочей силы в областях выхода, реальном или воображаемом, так и из-за мобилизационного характера сельскохозяйственного переселения второй половины 1940-х гг.


Что касается излишка, то он оценивался по-разному, от 15 тыс. трудоспособных в Калининской до 110 тыс. во Владимирской областях18. Кроме того, в некоторых областях местным властям указывалось на целесообразность внутриобластного переселения и на приток жителей из районов выселения. Тем не менее об остаточном перенаселении в первые послевоенные годы можно было говорить, главным образом, лишь в применении к западной части ЦЭР. Так, в Жиздринском районе Калужской области на одного трудоспособного приходилось 2,6 га пашни, в Людиновском — 3,0 га, в Кировском — 2,5 га19, в то время как в областях вселения этот показатель обычно превышал 10 га на одного работающего.

Одной из серьезных проблем, волновавших переселенческие органы, было распыление плана отбора. Например, для отбора 250 семей колхозников в Ярославской области в 1947 г. было привлечено 17 районов и 170 колхозов, во Владимирской — 16 районов для отбора 150 семей и т.п.20 Распыление было нежелательным, так как, во-первых, компактно проживающие группы односельчан лучше приживались на новом месте в сравнении с одиночками, а во-вторых (что не афишировалось), в случае возвращения группы переселенцев из-за плохих условий в местах вселения их негативный опыт не распространялся за пределы одной или нескольких деревень. В то же время на местах были заинтересованы именно в распылении отбора, поскольку выбытие одной–двух семей из колхоза не оказывало существенного воздействия на состояние местных трудовых ресурсов.

Лучше других с организацией отбора в Центральной России справлялись Московская и Орловская области. Сообразно представлениям эпохи, большую роль играла внешняя сторона дела. В частности, отмечалось, что все эшелоны с переселенцами, отправлявшиеся из Московской области, были художественно оформлены лозунгами, плакатами, портретами вождей и т.п. в отличие от Рязанской и Владимирской областей, где ничего подобного не было21.


В первые послевоенные годы отношение самих колхозников к переселению было скорее положительным, что определялось неудовлетворительной экономической конъюнктурой в местах выхода. В 1949 г. даже отмечались случаи приписки в состав семьи посторонних лиц с целью создать видимость наличия в семье двух трудоспособных членов семьи (необходимое условие отбора на переселение)22.

Материалы по Калужской области неплохо объясняют причины, побуждавшие колхозников переселяться. Там в 1952 г. из колхоза «Верный путь» Хвастовичского района вместо запланированных к переселению четырех семей в Молотовскую область фактически переселилось восемь, а желало еще десять. Дело в том, что большинство колхозников предпочитали работать на близлежащих предприятиях — в леспромхозе и на стеклозаводе, номинально оставаясь членами колхоза. В результате фактическая нагрузка земли по колхозу на каждого оставшегося трудоспособного составила не три, а семь га23. Этот пример доказывает, что в условиях Центрального экономического района, где существовали многочисленные промышленные предприятия и богатые традиции отходничества, бумажные расчеты нагрузки пашни на одного трудоспособного колхозника очень часто были далеки от реальности.

По мере того как практика переселений и оргнаборов утрачивала мобилизационный характер, и особенно после либерализации, наступившей в середине 50 х гг., на местах все отчетливее стало проявляться противодействие проводимым мерам.

Постепенно обозначалось все более активное сопротивление местных властей, не желавших терять рабочую силу. На практике это выливалось в препятствия, чинимые заключению договоров с колхозниками, игнорирование вербовщиков24. Иногда от переселявшихся местные органы власти требовали справки о согласии на переселение руководителя хозяйства, предписывали возвращать недоимки, чем нарушали закон о переселении25. Любопытно, что в

1949 г. на вопрос проверяющих выполнение плана переселения в Калужской, Костромской, Рязанской и Ярославской областях о причинах невыполнения задания был дан ответ, что местные руководители о нем не знали. Совершенно ясно, что в конце 40-х гг. можно было позволить себе не знать лишь о том задании, за выполнение которого строго не спрашивали (либо задание не было доведено до исполнителей, что не менее показательно). Несвоевременный расчет с государством по госпоставкам имел гораздо более серьезные последствия, нежели срыв плана отбора переселенцев. Понимая это, местные руководители разных уровней из двух зол выбирали меньшее. Из многочисленных примеров несогласия с планом переселения приведем лишь несколько. В 1952 г. второй секретарь Ульяновского райкома ВКП(б) Калужской области Степанова открыто заявляла, что «…не будет возражать, если ее снимут за переселение с работы»26. Тогда же секретарь Орловского обкома партии Волков подверг сильной критике редактора Задонской районной газеты за опубликование материала по переселению и запретил печатать материал по переселению, а зав. сектором печати обкома дал письменное указание райкомам партии, запрещающее опубликовывать материал по переселению без ведома обкома. Председатель колхоза из Верховского района Орловской области Сапунов «27 мая с.г. (1952 — О.Г.) обругал инспектора переселенческого отдела т. Минаева нецензурными словами и выгнал из райисполкома, заявивши: "я сам все сделаю, нечего ездить по сельсоветам"»27.

Такая смелость в высказываниях и поступках ясно говорила об одном: программа переселения зашла в тупик. Причем все чаще местные руководители в своем неприятии переселенческой программы опирались на мнение «обратников», т.е. вернувшихся переселенцев. При этом, несмотря на относительно небольшое количество вернувшихся по отношению к укоренившимся переселенцам, их влияние на формирование негативного общественного мнения в местах выхода было чрезвычайно сильным. В 1952 г. в Шиловский район Рязанской области из 65 семей переселенцев на Карельский перешеек вернулось 16. В результате, по донесению местных переселенческих органов, «в этом районе совершенно прекратилось переселение в Ленинградскую область и район был переключен на Свердловскую область»28. При определении направлений переселения обычно старались учитывать принцип совпадения природных условий, сформулированный еще в 1918 г. в «Законе о социализации земли»29. Из лесной зоны переселяли в лесную, из степи в степь и т.д. Это, однако, не становилось достаточным условием ассимиляции переселенцев. Согласно сведениям из Калининградской области, в 1950 г. из 4664 переселившихся выбыло 968, в 1951 г. из 1326 — 174, в 1952 г. из 7489 — 1191 чел.30


Следует принять во внимание, что обычно возвращалось меньше колхозников, чем желало вернуться. Дело в том, что, по существовавшим правилам, «обратники» были обязаны компенсировать все средства, затраченные государством на их переселение. Это сдерживало обратный поток, а некоторые вернувшиеся подолгу скрывались от переселенческих органов. Возвращались потому, что отношение к переселенцам в местах вселения часто было совершенно равнодушным, а иногда даже враждебным. Письмо из Молотовской области, датированное 1951 г., сообщает, что здесь «переселенцев не встретили, квартирами не обеспечили и плюс к тому обложили налогами. Угрожают убийством, гонят из колхоза»31. Наполнено отчаянием письмо в Брянский облисполком переселенца в Котласский район Архангельской области Болокова: «Условий нет и не дают и нету. Просьба людей не обманывать, беззащитных людей, мы как здесь последние, прав не имеем. Пусть страдаем мы, а Вам проклятье!»32

В числе причин выбытия были также слабость колхозов, потребность местных промышленных предприятий в рабочей силе, некачественный отбор переселенцев, среди которых попадались люди, не имевшие отношения к сельскому хозяйству. Информация из мест вселения тщательно дозировалась, замалчивались негативные факты. Вынужденные реагировать на большое количество «обратников», власти старались очернить этих людей. Рассматривая вопросы переселения, Калужский облисполком в 1948 г. принял документ, в котором говорилось: «Спас-Деменский райисполком... допустил серьезную ошибку, отправив в Амурскую область недобросовестных переселенцев (следуют фамилии — О.Г.). Не желая работать в колхозах, они возвратились в район и в настоящее время безнаказанно распространяют провокационные измышления о "голодовке" в пограничных областях и т.д.». В конце документа озабоченно указывалось на то, что эти люди «не только не привлекаются к ответственности, но и поощряются»33. Последнее обстоятельство говорит о том, что «обратники» помогали руководителям хозяйств сохранять рабочую силу. Колхозники скорее были склонны доверять бывшим переселенцам, чем официальной пропаганде.


В создавшейся ситуации вербовщики были вынуждены действовать едва ли не по-партизански, без согласования с администрацией хозяйств. Очень часто они вербовали людей там, где были наихудшие условия, тем самым осложняя положение остававшихся работать в этих отсталых хозяйствах34. Есть сведения о попытке переселения людей дважды судимых и тех, кого именовали «околоколхозный элемент»35.

Характерно постепенное изменение тона руководящих документов. Еще в 1950 г. была возможна фраза «Председатель райисполкома т. Прудников допустил распространение антигосударственных настроений о том, что в районе нет желающих на переселение»36. Уже в ближайшие несколько лет оценки стали мягче, виновники трудностей с переселением более не персонифицировались.
В 1953 г. в «неперспективных» районах (Перемышльский и Хвастовичский Калужской области) были ликвидированы должности инспекторов по переселению без попытки замены исполнителей37.

В 1951–1952 гг. программа сельскохозяйственного переселения была слегка подкорректирована. Во-первых, сокращался отбор. В ЦЭР был снят план переселения с Ярославской области, а в Московской он был уменьшен38. При этом сохранялся порядок формирования плана по итогам предшествующего года, т.е. от достигнутого. Поэтому нередко местные органы власти не торопились выполнять план, «чтобы иметь лишний козырь к получению меньшего плана» в следующем году39. Во-вторых, 19 ноября 1951 г. было издано постановление СМ СССР, согласно которому переселение указывалось производить в основном целыми колхозами или бригадами. Это мотивировалось тем, что «в селах, как правило, соглашается на переселение отдельная группа людей, связанная родственными отношениями или производственной деятельностью»40.

В-третьих, были скорректированы льготы переселенцам, причем большое внимание уделялось освобождению от налогов, или же их смягчению. Списывались все недоимки по обязательным поставкам продуктов сельского хозяйства, а также по денежным налогам и страховым платежам; в местах вселения в первый год переселенцы полностью освобождались от сельскохозяйственного налога, от подоходного налога с доходов от сельского хозяйства, от страховых платежей и обязательных поставок государству продукции с приусадебных участков и от поставок продуктов животноводства. В последующие три года поставки и налоги взимались в размере 25% от норм поставок и ставок налога41. Учитывая тяжесть госпоставок для крестьянского двора в послевоенной советской деревне, эти льготы следует признать довольно серьезными.


В то же время, именно с 1952 г. появляются свидетельства нечестной игры с переселенцами со стороны переселенческих органов — еще одно проявление кризиса переселенческой политики. Например, в Брянской и Калининской областях старались воздерживаться от посылки квартирьеров в места вселения, чтобы не давать предварительной информации об условиях будущего проживания42. Дело в том, что впечатления «ходоков» не только влияли на состояние текущего отбора, но и нередко формировали негативное общественное мнение в местах выхода, т.е. работали «на перспективу». Так, в 1952 г. «ходоки» из Костромской области отчитались, что им очень понравилось в месте будущего проживания, но ни один из них переселяться не захотел43.

Кроме того, поступали предложения даже запретить руководителям районов вселения давать в районы выхода переселенцев всякого рода указания о количестве семей, которые могут быть ими приняты, поскольку это дезорганизовывало работу по отбору семей44. Получалось, что переселенческие органы, выполняя план, игнорировали не только ситуацию с трудовыми ресурсами в местах выхода, к чему уже все привыкли, но также не учитывали положение в местах вселения, что выглядело уже полным абсурдом. Одновременно признавалось, что бригадное переселение гораздо труднее, чем организация переезда отдельных семей, поскольку негативное отношение к переезду формировалось в этом случае гораздо проще.

Примечательно, что в архивных документах не содержится упоминаний о наказании исполнителей, срывавших или саботировавших сельскохозяйственное переселение. По всей видимости, на правительственном уровне негласно признавалось, что баланс трудовых ресурсов в местах выхода недостаточен для выполнения полномасштабной переселенческой программы.

Стоит также принять во внимание, что переселение в колхозы проводилось одновременно с организованным набором рабочих, и количество колхозников, отобранных для работы в промышленность, обычно существенно превышало число переселенных в колхозы и совхозы. Например, в 1949 г. из села Костромской области по оргнабору выбыло 5,9 тыс. чел., по переселению — 2,2 тыс. чел.; Орловской — соответственно 13,6 и 2,1 тыс. чел.45 Из колхозов РСФСР по оргнабору в 1951–1957 гг. выбыло 739 тыс. чел.; особенно же много — из областей с преобладанием крестьянского населения и низкой оплатой трудодня46. Таким образом, не менее трети всех выбывших по оргнабору были из ЦЭР47.


Организованный набор рабочей силы для промышленности и строительства был возобновлен в 1947 г. Постановление Совета Министров СССР от
21 мая 1947 г. «О порядке проведения организованного набора рабочих» разрешало колхозникам заключать временные трудовые договора с предприятиями, на основании которых им предоставлялось право временного выбытия из колхоза. Несмотря на то что формально по оргнабору колхозники уходили на строго определенный срок, фактически в деревню почти никто не возвращался и это означало утрату колхозами все большего количества рабочих рук48.

Так же, как и при отборе крестьян для сельскохозяйственного переселения, прежде директивный характер оргнабора уже с начала 1950-х гг. стал обставляться различными условиями. В случае возникновения разногласий между колхозом и вербовщиком вопрос отдавался на рассмотрение райисполкома, который имел право в случае недостатка рабочей силы в отдельных колхозах запретить оргнабор49. С начала 1951 г. он стал регулироваться Министерством трудовых резервов, которое пыталось руководствоваться следующим правилом: набор на местные предприятия производить из числа рабочей силы, не состоящей в колхозах. Критиковался подход, при котором колхозы рассматривались «не как отдельные сельскохозяйственные предприятия, требующие определенного минимума рабочей силы, а как неиссякаемый источник трудовых ресурсов». Отмечалось, что «вербовщики едут в экономически отсталые колхозы, где проще выполнить план, следовательно, создают еще бóльшие трудности в работе, и совсем не используют распыленную массу околоколхозного населения»50. Под давлением Минсельхоза райисполкомы обязывались при доведении плана оргнабора учитывать положение с рабочей силой в каждом колхозе51.В результате количество организованных выбытий из колхозов постепенно стало сокращаться.

При том, что сразу после войны наибольшее количество выбытий происходило в результате оргнабора (в сравнении со стихийной миграцией), в дальнейшем происходило выравнивание, стихийные выбытия делались более активными, что не могло не вызывать беспокойства властей. Со стороны колхозного руководства нередки были жалобы на «несанкционированное отходничество», особенно из областей с развитой кустарно-промысловой или государственной промышленностью (северо-восток Центра), а также из колхозов, расположенных вблизи городов, железнодорожных станций и промышленных предприятий. Признавалось, что «…этот вопрос тесно связан с действующим порядком оргнабора рабочей силы, так как самовольно ушедшие колхозники принимаются на работу предприятиями и учреждениями, запрос которых на рабочую силу недостаточно или совсем не удовлетворяется по планам оргнабора». Для исправления ситуации предполагалось ввести дополнительные административные ограничения: «С включением в этот план потребностей всех отраслей народного хозяйства можно было бы запретить прием на работу колхозников иначе как в порядке оргнабора»52.


Хрущевская либерализация инициировала волну просьб местных властей о снятии или хотя бы сокращении плана переселения и оргнабора. Руководство Владимирской области аргументировало свой протест по плану переселения 1953 г. тем, что рабочих в области больше, чем колхозников (более 56% всего населения), а потому колхозы совершенно без рабочих рук53. Тем не менее,
в последующие годы Владимирская область продолжала оставаться в числе территорий-доноров. Дело в том, что в 1950-е гг. изменились критерии отбора переселенцев. В это время началось массовое создание совхозов. Соответственно, большее распространение совхозы начали получать и в местах нового освоения. Именно поэтому в конце 1950-х — 1960-е гг. чаще стали говорить не только о переселении колхозников, но еще и рабочих и служащих. А значит, жалобы на оскудение сельских трудовых ресурсов в местах выхода можно было смело игнорировать.

Начало новой политики совпало с ведомственной реорганизацией.
В 1956 г. Главное переселенческое управление и Главное управление оргнабора рабочих при Совете Министров РСФСР объединились в Главное управление переселения и оргнабора рабочих при Совете Министров РСФСР54. С середины 50-х гг. потребность в оргнаборе резко уменьшилась. Вот как выглядели его результаты по областям Центра в 1956 г.:

Таблица 1.

Оргнабор рабочих из села ЦЭР, 1956 г., чел.55


Области

Сельское население

В том числе колхозное

Брянская

2973

701

Владимирская






Ивановская

758

3

Калининская

1072



Калужская

791

90

Костромская

926

1

Московская

3981

92

Орловская

1972

504

Рязанская

2421

194

Смоленская

650



Тульская





Ярославская

126



Совершенно очевидно проявлялось нежелание привлекать для оргнабора колхозное население, что выглядело признанием депрессивного состояния колхозной экономики Центра. С 1957 г. вследствие хрущевских экспериментов участие крестьян в оргнаборе снова резко возросло (правда не везде: например, в Смоленской области в 1957 г. оргнабор не проводился)56.

В то же время политика сельскохозяйственного переселения зашла в тупик. В середине 1950-х гг. обнаружилось стойкое нежелание переселенцев ехать в северные районы страны. В 1956 г. это даже привело к перераспределению планового задания по Калужской области. Вместо Архангельской области и Карело-Финской ССР колхозников послали в Молотовскую (Пермскую) область57. Тому предшествовали попытки силового давления на не выполнявших план представителей местных властей, не увенчавшиеся успехом58. Возможно, одной из причин невысокого энтузиазма была перспектива использования части переселявшихся в Карело-Финскую ССР для работы на Беломорско-Балтийском канале59.


Архивные материалы, касающиеся переселения в 1958–1961 гг. носят единичный характер. По всей вероятности, это объясняется нежеланием переселенческих отделов работать в явно неблагоприятной обстановке — на фоне относительных успехов, достигнутых в сельском хозяйстве в середине 1950-х гг. И хотя на рубеже десятилетий положение в этой сфере снова ухудшилось, очевидно, что новая переселенческая традиция еще не успела сформироваться. Имели влияние и продолжающие поступать негативные отзывы с мест вселения. В отчетах указывалось также на волокиту в деятельности отдела по переселению и, как следствие, на низкую популярность его в народе60. Нередки были задержки с отправкой переселенцев, приводившие к невозможности наладить хозяйство до наступления холодов61.

План переселения постепенно снижался с нескольких сотен до сотни и менее семей на область в год, но и это не гарантировало его выполнения. Поэтому в начале 1960-х гг. Главпереселеноргнабор был вынужден прибегнуть к практике распыления отбора, прежде подвергавшейся нещадной критике. Различие состояло в том, что если раньше руководители трудоизбыточных областей распыляли план отбора по всем районам, без учета состояния трудовых ресурсов в каждом из них, то теперь распыление плана производилось на уровне главка.
К отбору переселенцев подключались либо области с большим недостатком трудовых ресурсов, либо подмосковные, сильно терявшие население в миграционном обмене со столицей и потому исключенные ранее из плана отбора. Именно таким образом в план переселения 1966 г. снова попали Калужская и Костромская области62.

В 1959 г. довольно существенно изменился характер льгот, предоставляемых переселенцам. В условиях, когда налоги перестали играть существенную роль в бюджете колхозников, наиболее значимыми выплатами оказывались льготы на обзаведение. Ссуда на строительство до 3500 руб. (обычно давалось меньше) выдавалась на срок до десяти лет под 2% годовых. Кроме того, давался кредит в сумме 300 руб. на покупку коровы63. Одновременно проявлялась инерция подходов: в льготах по-прежнему фигурировало утратившее актуальность обещание освобождения переселенцев от обязательных поставок.


Очень скоро льготы снова пришлось пересматривать. В 1965 г. было обращено внимание на то, что много переселенцев выбывает из-за необеспеченности коровами. В районах вселения корова стоила не 300, а 450–600 руб. Кроме того, признавалось, что условия предоставления ссуды на строительство оказывались слишком тяжелыми для переселенцев64. Поэтому появился новый проект указа о льготах переселенцам. После процедуры ведомственного согласования в нем осталось довольно мало от первоначальных, довольно взвешенных предложений. В итоговом варианте ссуда на строительство планировалась в прежнем, правда максимальном размере 3500 руб. на 17 лет под 0,5% годовых с погашением 35% за счет государственных средств, кредит на корову — 300 руб., т.е. в прежнем размере65. Совершенно ясно, что предложенные косметические поправки не могли существенно изменить характер переселения.

В отличие от сельскохозяйственного переселения, оргнабор в начале
1960-х гг. все еще был способен влиять на статистику выбытий. По Орловской области в 1962 г. фиксировалось увеличение количества отсутствующих хозяйств «главным образом вследствие оргнабора» (в тот год в области недосчитались 236 хозяйств)66. В 1960–1962 гг. по указанию СМ РСФСР было разрешено направлять сезонных рабочих из сельской местности в лесную промышленность без выдачи паспортов67. Отсутствие практики подобных разрешений в предшествующие годы позволяет судить о том, что прежде жесткие требования к организованному набору рабочей силы смягчались. Поскольку раньше колхозников на подобные работы привлекали реже, то и проблема выдачи паспортов не вставала. Таким образом, вследствие истощения людских ресурсов в местах выхода социальный состав участников оргнабора (как и сельскохозяйственных переселенцев) размывался.

Если в 1950-е гг. просьбы о снижении планов переселения и оргнабора исходили в основном из мелкоселенных областей, то в 1960-е гг. с ними выступали руководители более южных среднеселенных территорий. Например, в письме из Орловского обкома КПСС, датированного 1966 г., говорилось: «В порядке оргнабора за последние 5 лет было направлено в другие экономические районы 7 тыс. рабочих, за которыми последовали члены их семей и родственники, что значительно увеличило число убывающих людей за пределы области». Высказывалась просьба «рассмотреть вопрос о прекращении оргнабора рабочих из Орловской области для других районов и разрешить провести в 1967 г. внутриобластной оргнабор для промышленных предприятий Орловской области в количестве 5 тыс. и строительных организаций в количестве 1 тыс. чел.». Ответ был отрицательным, поскольку в Орловской области по-прежнему признавалось наличие избытка трудоспособного населения, а восточные районы требовали освоения. Более того, руководству области был доведен специальный (!), в дополнение к существующему план оргнабора на 1967 г. в количестве 1050 чел., в связи с чем «представитель Орловского ОИК разногласий не заявил»68.


В этой ситуации обращает на себя внимание поведение местных властей. Их просьба о перераспределении оргнабора была продиктована интересами развития местной промышленности, а не села, поскольку рабочую силу по-прежнему предполагалось рекрутировать из сельской местности.

В то же время роль организованных форм выбытия в 60-е гг. продолжала снижаться. Соответственно падало влияние отделов Главпереселеноргнабора на жизнь региона. План набора оставался низким. Работники отделов находились перед трудным выбором: с одной стороны, переселенцы легче всего вербовались в колхозах из-за низкого уровня жизни, с другой — с учетом демографических реалий ставилась задача приоритетного переселения городских жителей и рабочих совхозов, которые переезжали неохотно. В качестве цели переселения выбирались чаще совхозы, а старая инструкция запрещала переселение колхозников не в колхозы. В этой ситуации деятельность переселенческих органов становилась весьма условной. Колхозники почти совсем исключались из плана переселения69. Как следствие, в 1967 г. была проведена очередная реорганизация: функции Главпереселеноргнабора возлагались на Госкомитет СМ РСФСР по использованию трудовых ресурсов70. Этим шагом признавалось снижение эффективности программы сельскохозяйственного переселения и делалась попытка ее адаптации к изменившейся ситуации.

Деятельность переселенческих органов в итоге не была остановлена, но она не могла оказать (к сожалению или к счастью) сколько-нибудь значительного влияния на изменение баланса трудовых ресурсов на местах. Так, по данным за 1968 г., на 1600 чел., переселенных в организованном порядке, приходилось более 90 тыс. чел., выбывших с прежних мест жительства самостоятельно71.

Опыт организованного набора рабочих и сельскохозяйственного переселения в послевоенные десятилетия вряд ли стоит признать удачным. Игнорирование состояния трудовых ресурсов и привычных путей оттока рабочей силы в местах выхода, обслуживание ближайших политических и не всегда продуманных экономических целей не могли создать прочных традиций в переселении сельских жителей региона.


Хотя доля организованных мигрантов в общей статистике выехавших из села в конце 1940-х — первой половине 1950-х гг. была значительной, интенсивность оттока сельских жителей из села в этот период не может сравниться с размерами миграции в последующие десятилетия, особенно в конце 1950-х — 1960-е гг. К этому времени организованные формы оттока из села не имели большого значения, будучи вытесненными в статистике выбытий стихийной миграцией. Именно поэтому следует говорить об ограниченной роли организованной миграции в депопуляции села Центрального Нечерноземья.


1 См.: Вербицкая О.М. Плановое сельскохозяйственное переселение в РСФСР в 1946–1958 гг. // Вопросы истории. 1986. № 12; Куварин И.Я. Сельскохозяйственное переселение в СССР и его значение в развитии производительных сил. Дис… канд. экон. наук. М., 1962; Занданова Л.В. Переселение крестьянства в Азиатскую Россию (конец 40-х — середина 60-х гг. XX в.). Иркутск, 1997; Платунов Н.И. Переселенческая политика Советского государства и ее осуществление в СССР (1917 — июнь 1941 гг.). Томск, 1976 и др.

2 См. напр.: Полян П.М. Не по своей воле: История и география принудительных миграций в СССР. М., 2001.

3 Платунов Н.И. Указ. соч. С. 82, 74.

4 Государственный архив Калужской области (ГАКО), ф. 883, оп. 15, д. 89, л. 130.

5 Казаков А.И. Население Смоленщины: прошлое и настоящее. Смоленск, 1988. С. 73.

6 ГАКО, ф. 883, оп. 15, д. 89, л. 135.

7 Зима В.Ф. Голод в СССР 1946–1947 гг.: Происхождение и последствия. М., 1996. С. 206.

8 ГАРФ, ф. А-327, оп. 2, д. 443, л. 78.

9 Государственный архив Брянской области (ГАБО), ф. 6, оп. 3, д. 130, л. 214.

10 Там же, д. 212, л. 336.


11 ГАКО, ф. 883, оп. 16, д. 196, л. 249.

12 Там же.

13 ГАРФ, ф. А-327, оп. 2, д. 443, л. 38–39; д. 441, л. 86.

14 Там же, д. 442, л. 24.

15 Там же, д. 441, л. 92.

16 Там же, д. 561, л. 2.

17 Там же, д. 441, л. 92.

18 Там же.

19 ГАКО, ф. 883, оп. 16, д. 396, л. 7.

20 ГАРФ, ф. А-327, оп. 2, д. 561, л. 1–2.

21 Там же, л. 14.

22 ГАРФ, ф. А-327, оп. 2, д. 473, л. 3.

23 Там же, д. 590, л. 45.

24 ГАБО, ф. 6, оп. 3, д. 370, л. 133.

25 ГАКО, ф. 883, оп. 16, д. 1149, л. 10.

26 ГАРФ, ф. А-327, оп. 2, д. 590, л. 52.

27 Там же, д. 591, л. 45.

28 Там же, д. 592, л. 161.

29 Вестник комиссариата внутренних дел, 1918, 22 февраля.

30 РГАЭ, ф. 5675, оп. 1, д. 641, л. 26.

31 ГАРФ, ф. А-327, оп. 2, д. 503, л. 15.

32 Там же, л. 194.

33 ГАКО, ф. 883, оп. 16, д. 663, л. 30.

34 Волков И.М. Колхозы и колхозное крестьянство СССР в первые послевоенные годы. Дис… докт. ист, наук, М., 1968. С. 425.

35 ГАКО, ф. 883, оп. 16, д. 1148, л. 70.

36 Там же, оп. 17, д. 735, л. 20.


37 Там же, оп. 16, д. 1420, л. 34.

38 ГАРФ, ф. А-327, оп. 2, д. 503, л. 117.

39 Там же, д. 590, л. 10.

40 Там же, д. 591, л. 19.

41 Там же, д. 590, л. 35.

42 Там же, д. 518, л. 147.

43 Там же, л. 88.

44 Там же, л. 138.

45 ГАРФ, ф. А-374, оп. 11, д. 593, л. 66, 88.

46 Иванов Н.С. Раскрестьянивание деревни (середина 40-х — 50-е гг.) // Судьбы российского крестьянства. М., 1996. С. 421.

47 Вербицкая О.М. Российское крестьянство: от Сталина к Хрущеву. Середина 40-х – начало 60-х гг. М., 1992. С. 86.

48 Там же.

49 РГАЭ, ф. 1562, оп. 7, д. 1057, л. 251.

50 Там же, л. 235–237, 242.

51 Там же, л. 175.

52 Там же, л. 330.

53 ГАРФ, ф. А-327, оп. 2, д. 590, л. 74.

54 ГАБО, ф. 6, оп. 3, д. 1507, л. 207.

55 ГАРФ, ф. А-374, оп. 30, д. 8248, л. 52–54.

56 Вербицкая О.М. Указ. соч. С. 86; ГАРФ, ф. А-374, оп. 30, д. 11984, л. 63.

57 ГАРФ, ф. А-327, оп. 2, д. 503, л. 15.

58 ГАКО, ф. 883, оп. 16, д. 731, л. 15–16; д. 735, л. 19–20; д. 690, л. 61–67.

59 Там же, д. 742, л. 21–22.

60 ГАБО, ф. 1853, оп. 1, д. 29, л. 55.


61 Там же, д. 35, л. 2.

62 ГАРФ, ф. А-518, оп. 1, д. 308, л. 139–148.

63 Там же, д. 275, л. 327.

64 Там же, л. 141.

65 Там же, л. 487.

66 Там же, ф. А-374, оп. 32, д. 3092, л. 96.

67 Там же, ф. А-518, оп. 1, д. 226, л. 36.

68 Там же, ф. А-518, оп. 1, д. 301, л. 308–310, 346.

69 См. напр.: ГАКО, ф. 883, оп. 17, д. 3144, л. 63.

70 ГАРФ, ф. А-518, оп. 1, д. 301, л. 520.

71 ГАБО, ф. 6, оп. 4, д. 1242, л. 141.